London. Ярмарка тщеславия

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » London. Ярмарка тщеславия » All we need » Верь мне. Мы встретились в странный период моей жизни.


Верь мне. Мы встретились в странный период моей жизни.

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Участники:
- Casey Jackson & Ret Caine
Дата:
- август 2007
Погода:
- знойная летняя ночь
Место:
- вагон поезда Голливуд - Сакраменто
Краткое описание:
-  Ты хотел изменить свою жизнь, но не мог этого сделать сам. Я — то, кем ты хотел бы быть. Я выгляжу так, как ты мечтаешь выглядеть. Я трахаюсь так, как ты мечтаешь трахаться. Я умён, талантлив и, самое главное, свободен от всего, что сковывает тебя. (с)

0

2

- Начало игры -

Раздолбанный вагон поезда продолжал нести меня в непроглядную темноту. Я понятия не имел был ли за окном природный пейзаж или же это всего лишь бесконечный железнодорожный тоннель. А может я альтернативным способом прохожу все круги ада, ибо смердит в вагоне не лучше, чем в моей загородной пристройке, когда я забыл там кота на все лето без еды и воды. Стоит ли говорить, что по прошествии нескольких месяцев пристройку пришлось в срочном порядке превратить в  мавзолей, обнеся ветхие стены с останками стухшего животного двойной кирпичной кладкой. Я еще сильнее зажал нос не слишком свежим платком, еще сохранившим терпкий запах травки, хранившейся в нем на протяжении последней недели, и с опаской глянул под сиденье, в полной готовности увидеть очередной сгнивший сюрприз. Опасения оказались напрасны - кроме пары засохших лужиц неясной субстанции там не было решительно ничего. Вновь откинувшись на металлическую спинку, я склонил голову к окну и прикрыл глаза, стараясь скомпоновать хотя бы малую часть своих мыслей.
Меня зовут Кейси. Кейси Джексон. Я являюсь прямым и единственным в своем роде продолжением известной аристократической династии. Как жаль, что при нынешнем положении вещей, мне уготовано судьбой кончить жизнь, бомжуя под мостом в обнимку с холстом, если уж не в каком-нибудь захолустном притоне. В прочем, я практически оттуда. Назвать Голливуд захолустьем сможет разве что зажравшийся нефтяной магнат, владеющий третью недвижимости империи грез, тем не менее статус притона был вполне себе оправдан. Элитного притона, если выражаться точнее. Из тебя выжимают все соки в обмен на иллюзию благополучия. Сначала ты отдаешь все до последнего цента, затем тщетно пытаешься продать свои таланты. Под конец закладываешь душу и, полностью опустошенный, получаешь смачный пинок под зад. Для них ты больше никто, очередная пустышка. Единственный удел подобных - до скончания веков обивать пороги студий и элитных домов в надежде найти себе работенку по нраву. Мало кто дослуживается хотя бы до среднего ранга наемного рабочего, предпочитая честному труду моральную или физическую проституцию.
Я смог вылезти из этого болота, заработав на билет на поезд, два дня, практически без отдыха, рисуя вездесущих туристов на одной из центральных улиц города. Денег едва хватило на самые дешевые места доисторического вагона. Создалось впечатление, что вагон пристроили исключительно для моей ничтожной персоны. В прочем, он вполне отражал мою прогнившую сущность. Я не достоин большего.
Похоже, я задремал. Вздрогнув от внезапного толчка в плечо, я открыл глаза и увидел сидящего напротив ухмыляющегося мужчину средних лет. Как он сюда попал? За несколько часов, что я трясусь в этой рухяди, в вагоне не появилось ни единого попутчика. Вероятно, я проспал больше, чем мог сходу предположить, и пропустил первый остановочный пункт. Так или иначе, попутчик был явно мной заинтересован. Он внимательно изучал мной внешний вид, не проронив ни слова. Его пронзающий взгляд стал мне откровенно неприятен. Поежившись, будто от внезапного холода, я оторвал голову от оконной рамы, приняв более ровное положение, и буркнул:
- Чего тебе?

0

3

Для всех событий мира существует неумолимая причинно-следственная связь. Как считали эпикурейцы: ex nihilo nihil fit. Из ничего ничего не происходит. Ничего не возникает просто так, ничего не исчезает бесследно без причины. На все есть своя прямая или косвенная причина и объективное следствие, будь то секундным болевым рефлексом при ударе или же кропотливым процессом создания галактик. Все механизмы мира строго придерживаются этой банальной причинно-следственной схеме. Один только халтурщик Бог постоянно игнорирует правила игры и "читит", обманывая ходящих по причинно-следственным рессорам добропорядочных игроков. Как дивился Роберт Джастроу: "Вселенная и все, что в ней произошло с начала времени, это грандиозное следствие без известной причины". Бог - это возникшее с момента начала времен следствие без постижимой разуму причины, неуправляемая метафизическая прихоть, не подвластная общим механизмам. Впрочем, ему, как гейм-мастеру, можно иногда не соблюдать правил!

Причина есть у всего. Вы видите над головой голубое небо. Оно голубое, потому что солнечные лучи, проникая в атмосферу, под действием газов рассеиваются, и интенсивность рассеяния радиации зависит от обратной четвертой степени дины волны. Поэтому рассеиваются сильнее короткая часть спектра: голубая. Гром неразлучно сопровождает разряд молнии, так как является вызванным ею колебанием воздуха - снова причинно-следственная связь. Снег белый, потому что он образуется из замерзшей воды, находящаяся в атмосфере в виде пара, и формируется в форме кристаллов, отражающих свет.

Если вы больны - у этой напасти была своя, объективная по меркам великого извращенца и садиста Бога, причина, заключающаяся в эндокринных биологических процессах вашего организма. Если вы больны на голову - значит, и этому была причина, и она кроется в вашем разладившемся, как часовой механизм, мозгу. Если вы вдруг оказались трупом и, препарированный, как лягушка в школьных экспериментах, лежите в холодильной камере в морге - значит, вы умерли. Причинно-следственные связи видны, как швы плохой швеи. Однако не везде следствие столь наглядно выдает причину. О причине этой загадочной встречи неудачливому художнику Кейси Джексону еще придется порядком поразмыслить.

Вечерело. Над шумным городом, источающим зловоние эстокад и заводов, неподвижно стоял купол пожара - заката. Далекий смутный Лос-Анджелес, точно сороконожка, рассыпался перед путниками сотней улиц-ножек, исходящих из центра, а темное небо мерцало, как платье танцовщицы. Солнце торжественно покидало небосвод, напоследок играя оранжевыми бликами на фасадах сонных громад зданий. По обочинам темной извилистой железной дороги чернели очертания деревьев. Из чернеющих, словно зияющие пасти, туннелей тянулись вагоны поездов. Свет озарял пространство, сделав воздух мутным и непроглядным. Силуэты зданий превратились в вытянутые черные полоски, но очертания их с поразительной фотографичной четкостью прорисовывались в смуглом, пыльном воздухе. Эта удивительная погода прорезалась в память двадцатилетнему художнику Кейси Джексону: этим вечером произошло нечто, круто изменившее его жизнь.

Вагон, в котором он путешествовал из города в город в поисках легкой наживы, был угрюм и мертв - жизнь в нем совсем замерла, точно в заброшенной древнем замке. Никого из пассажиров, чтобы скрасить угрюмое одиночество Кейси, не было. Тусклый амбулаторный свет тревожно мелькал, как в бункере при бомбежке. Молодой человек, был настолько прочно погружен в своих хмурые мысли, что не видел ни распускающиеся деревьев за рамой окна, ни влажное синее небо, ни развалины недостроенных построек и горы строительных материалов. Он не замечал расстилающийся перед ним ландшафт вокруг железной вены города - причудливый и мутный, как во сне. Он пребывал в сокрытом мирке своего изощренного воображения, а все остальное от усталости казалось ему призрачным и бестелесным.

Первые минуты своего странствия Кейси безразлично наблюдал, как бледно-золотой закат перетекает в пасмурно-серую ночь. Солнце плавно выплывало, рдея румянцем. Неторопливое, пунцово-красное, оно чинно каталось по небу огненным диском. Он думал. Думал, как всегда, ни о чем и обо всем сразу, хаотично перескакивая с мысли на мысль. Познавшие солнце в чувственном плане, испытывают отчуждение от рода человеческого, презрение к людям, в своих мелочных заботах так похожих на червей. Познал ли он тогда солнце? Пожалуй, пока нет; но Кейси был на пути к прозрению!

Тем не менее, откинувшись на металлическую спинку, он устало прикрыл глаза, пытаясь наконец собраться с мыслями. Он закрыл глаза, как ему показалось, ненадолго и окунулся в тяжкие думы с головой. А потом с испугом распахнулась веки, вздрогнув от ощутимого толчка. Напротив него, мягко улыбаясь снисходительной улыбкой господа-бога, безучастно наблюдающего за стенаниями своего непутевого чада, но не желающего принимать в этом никакого участия, сидел Рет Кейн. Никто, правда, не ставил на нем меток и словом не обмолвился, что это именно он; но тонкая, чувствительная натура, Кейси, на подсознательном уровне узнал этого смутно-знакомого, тенью недостижимого идеала преследующего его всю сознательную жизнь человека. Как это вышло? Безошибочная интуиция, должно быть...

Кейси, должно быть, решил, что проспал первую остановку и не заметил, как этот мужчина вошел; однако Рет давно уже наблюдал за этим измотанным жизнью рано повзрослевшим парнем. Что являл собой закомплексованный неудачник Кейси Джексон, чтобы привлечь внимания такого импозантного мужчины, как потенциальный секс-символ молодежи и икона стиля Рет Кейн? Ровным счетом ничего. Кейси представлял собой полное ничтожество, по его же субъективным меркам: матово-темные спутанные волосы, разбитые изогнутой белой молнией пробора, большие черные глаза, как у персонажей японских аниме, пугающая сливочная худоба, с болезненным оттенком кожи. Мимолетная грусть никогда не покидала уголки его припущенных нежных губ, а лицо было нещадно помято, напоминая что-то вроде ссохший фрукт. Да, иногда его можно было принять за мертвого. Жалкий, несчастный отщепенец, он являл полную противоположность холеному и вальяжному мистеру Кейну, если не брать в расчет феноменальное сходство черт. Кейн выглядел, как удачливый прототип Джексона из параллельном галактики: всегда сытый и довольный, расчесанный и одетый с иголочки, рослый и безумно красивый, с девственно-гладкими, не испещренными иглами венами, без мученических синяков под глазами. Наверное, лет через десять он мог бы стать таким успешным и шикарным, как Рет, не будь у него тяжкой наркозависимости, проблем с законом и тотальным отсутствием средств к проживанию. Ради хотя бы одной минуты нахождения на месте этого ходячего эталона, Рета Кейна, что словно вырван со страниц сентиментального дамского романа об идеальном любовнике, Кейси, казалось, горы бы свернул! Но он также отчетливо понимал, что даже мгновения триумфа мысли и тела приходится хорошо потрудиться; другое дело, что минута совершенства того стоит, ибо это - самое большее, что являет собой совершенство. Минута нахождения с Ретом и их непостижимый невербальный диалог воистину была минутой совершенства и стоила всех жертв, что Кейси довелось отдать коварным норнам.

Рет с ребяческим задором разглядывал своего унылого сопутчика, словно пытался узреть у него в мозгах что-то затаенное. Казалось, своими мечущимися из стороны в сторону зоркими черными, как крупные агаты, глазами он пытался проделать непостижимое: узреть ход мыслей в черепной коробке мистера Джексона. Кейси посмотрел на него, как бы спрашивая глазами, что он задумал; но загадочный мужчина остался глух к его беззвучным вопросам.

Рет Кейн являл собой довольно занимательный субъект, однозначного отношения к которому приобрести было не так-то просто. Людям нравилась изысканная манера его необузданной расхлябанности, и стеснительности. Чего в нем отродясь не было, так это, как улитка в раковине, таящегося ядрышко стыда и страха естественного сияния жизни: в отличие от Кейси, Рет не боялся жить на полную катушку, проживая каждый день, как последний. Его искрящиеся глаза сами за себя говорили, что Рет - парень непростой и готов на любой авантюрный поступок. Его бархатисто-ласковые, будто ласкающие всякий попавший в поле зрения объект, глаза внушали прочное доверие, как глаза афериста, пристально смотрящего вам в лицо и в то же самое время аккуратно вытягивающего бумажник у вас из кармана. Наверное, у Иисуса были такие же глаза.

Пронзающий взгляд мужчины стал надоедать молодому художнику... О, как же разнообразны и живописны бывают проявления страха! К примеру, олень замирает, учуяв угрозу; улитка наглухо сворачивается в свою раковину; завидев опасность, страус закапывает голову в песок; хамелеон меняет цвет под окружающую среду; кошка шипит и выгибает спину. Рету с маниакальным пристрастием нравилось наблюдать за проявлениями страха в живой природе. Особенно, за более разнообразными проявления страха у человека: кто-то истерично смеется опасности в лицо, кто-то пытается избавиться от нее, кто-то просто ищет себе достойное оправдание, кто-то избегает, а кто-то нападает в ответ, пытаясь спугнуть преследователя. Кейси избрал последний вариант. Поежившись, он приняв нарочито ровное положение, как армеец, и грубо огрызнулся:

- Чего тебе?

- Того же, чего тебе, - эхом отозвался Рет до умопомрачения схожей интонацией, точно в точности копировал голос молодого человека. - Нет, не успеха, денег и моря баб, как всем остальным, - мрачно, с зловещим смакованием, что заправский злодей из фильма, добавил Рет, не спуская с Кейси прицела хищно сощуренных глаз. - Это у нас итак будет, если мы будем работать в тандеме, - резко перескочил черту знакомства и взаимного изучения мудчина. - Мы же с тобой особенные, дружище!

Вначале это щекочет нервы. Вначале хочется бежать, когда незнакомцы заводят мистически-задушевные разговоры и начинают вкрадчиво лезть в душу своими грязными ручонкам, точно жадные до чужих тайн расхитители. Но не во всех случаях. Шутка ли, но Кейси не чувствовал первоначального испуга, когда с ним фамильярно заговорили - причем на такие, можно сказать, интимные вещи. Этого странный, наполовину мысленный диалог, казалось, долгие годы парил над юным художником, но всегда юрко ускользал с кончика языка в роковую секунду, оставляя горький осадок. Ранее он никогда не мог найти достойного собеседника для разговора о чем-то, что не выразить словами; теперь, он чувствовал, такой собеседник сидит перед ним. В его душе уже созрел бунт, и ему не хотелось ограничиваться формальными проступками, как попытка отсесть от странного мужчины или сменить русло диалога. Он осторожно нащупывал тему разговора, и это было восхитительно, как первый шаг в океан. Он дрожал от вторжения в чужую стихию. Ощущения не обманывают: жизнь, что так неукротимо бьется в его исколотых жилах, вот-вот изменится навеки! И все-таки он сидел спокойно, как будто ничего особенного не происходило и он просто немного озяб от вечерней прохлады. Ничего не случилось.

- Мне нравится заводить знакомства с такими, как ты, - тем временем беспечно продолжал Рет, отчужденно бегая глазами по вагону. - Мне нравиться смотреть в в ваши отупевшие от дешевой суррогатной выпивки лица, слушать ваши по-детски раздутую похвальбу, видеть ваши добродушные беззубые, как у младенцев, улыбки. Вы внушаете мне небывалое чувство своего превосходства! - мистически рассмеялся мужчина, иносказательно вызывая Кейси на поединок умов.

0

4

Внешний вид незнакомца меня напряг. Не сказать, что он был необычным или потрепанным, что нередко бывает у кочующих со станции на станцию нищих попрошаек. Тем не менее, нечто безумное сквозило во всем его облике: будто нарочито изысканная одежда, несомненно приковывающая внимание городских зевак - эдакий современный денди, самобытная манера движений, граничащая с вальяжностью и явным себялюбием, а главное - взгляд - необыкновенно проникновенный, живой и... знакомый? От глубокой черноты глаз было практически невозможно оторваться. Они затягивали как омут, но, как ни старался, я не мог уловить причину. Из легкого оцепенения меня вывел непринужденный манерный голос, прозвучавший скорее как мое собственное эхо:
- Того же, чего тебе, под давлением хищного взгляда я непроизвольно вжался в жесткую спинку сиденья. - Нет, не успеха, денег и моря баб, как всем остальным, мне показалось, еще немного и я увижу хищный оскал в духе Джека Николсона. - Это у нас итак будет, если мы будем работать в тандеме. Мы же с тобой особенные, дружище!
На секунду я решил, что окончательно спятил. Последнее время я стал плохо отслеживать ход событий. Да и вообще замечал за собой сильную заторможенность мышления. Были ли тому виной легкодоступные дешевые наркотики или общий иммунодефицит, я решительно не знал. Последние несколько недель, за неимением денег и толкового пристанища, из-за чего приходилось перебиваться затхлыми ночлежками, я чувствовал себя на редкость паршиво. По этой причине практически любые контакты могли окончательно выбить меня из колеи. Я не знал, что ответить. Не знал, о чем думать и говорить. Последняя за три дня попытка со мной заговорить окончилась полным провалом. А ведь это был всего лишь такой же нищий уличный художник как и я. Он сидел неподалеку - на той же стороне мостовой, где скапливается основная масса людей. Такой же одинокий и жалкий. Трудно было определить его возраст. С недалекого расстояния ему можно было дать чуть за сорок, но при ближайшем рассмотрении становилось видно, что он прожил далеко не легкую жизнь. Под глубоко посаженными серыми глазами отчетливо выделялись желтоватые мешки, делая и без того грустный взгляд полностью безысходным. В первый день он лишь изредка поглядывал в мою сторону, а поймав мой взгляд, вздыхал и вновь погружался в зарисовки улицы. Было очевидно, что ему необходим собеседник, который так или иначе разделяет его интересы. Но, увы, моя асоциальная личность никак не подходит под этот образ. Все, что я мог ему предложить - лишь сочувствующая полуулыбка, показывающая, что, да, я разделяю его настроение.
Под конец второго дня печальный художник все же собрался с духом и направился в мою сторону, оставив позади незаконченный городской пейзаж.
- Какой толк ежедневно прозябать за мольбертом? Разве на этом разбогатеешь?, его кряхтящий бас неприятно резал слух, и я понятия не имел, что ему ответить. Пожав плечами, я безразлично выдавил: Все возможно, и вернулся к своим наброскам. Постояв возле меня еще с минуту, мужчина двинулся в обратную сторону, ссутулившись так, будто желая обратиться в кокон. Мне стало его жаль. Наверное, подобная судьба вполне могла бы постичь и меня, будь я более скован и менее удачлив. Конечно, мое жалкое существование никак не вязалось со словом "удача", тем не менее я сейчас здесь, в поезде, на пути к призрачному успеху.
В тот же день я закончил свой последний рисунок. Элегантный темноволосый мужчина средних лет с невероятно правильными чертами лица - составной образ большинства самовлюбленных самцов, гордо шествовавших мимо меня с однодневными пассиями. Среди них не было поистине уродливых лиц. Наоборот, все они были идеальны настолько, будто были единоутробными братьями или же просто сошли с конвейера. Правильный нос, правильные скулы, правильная жизнь...тогда я впервые подумал о том, что мог бы быть не хуже них. Должен. Быть.
Из моих раздумий меня вновь вырвал резкий голос незнакомца:
Мне нравиться смотреть в в ваши отупевшие от дешевой суррогатной выпивки лица, слушать ваши по-детски раздутую похвальбу, видеть ваши добродушные беззубые, как у младенцев, улыбки. Вы внушаете мне небывалое чувство своего превосходства!
Он точно псих. Меня насторожил его безумный, бегающий по вагону, взгляд. Если ему нужна жертва - он пришел не по адресу. У меня и так хватает приключений. Силясь придумать ни к чему не обязывающий ответ, я почувствовал резкую пульсирующую боль в районе висков. Чтобы хоть как-то ее унять, я быстро закрыл лицо руками, надавив указательными пальцами на пульсирующие точки, и крепко зажмурил глаза. Давно проверенный способ. Буквально через секунду боль утихла, и я открыл глаза.
Вагон был пуст.

Странно бывает иногда в жизни: испытывая счастье, достаточно лишь задуматься о его скоротечности, как оно в то же мгновение исчезает. Ощущение счастья, как и многие другие ощущения, кончалось не потому, что внешние условия, благоволящие счастью, обрывались и быть счастливым становилось неприемлемым, а от одного сознания того, что эти условия непременно оборвутся. Только при осознании этого факта счастье исчезало, хотя объективно обстановка не изменялась. Счастье начинает раздражать как только задумываешься о его мимолетности.

Так же было и с Кейси: в этот день он встретил особенного человека, человека, которого мечтал увидеть годы незыблемого, как каменная кладка стены, одиночества; но сейчас он совершенно не желал его видеть - более того, он ненавидел его всем сердцем и душой только потому, что он появился в его жизни внезапно и беспричинно. Так бывает, когда слишком ждешь чего-то, а в самый миг исполнения мечты чувствуешь чудовищную пустоту и жалость внутри. Единственное, о чем Джексон подлинно мечтал тогда, было поскорее сойти с поезда и свободно расправить плечи на перроне, прогоняя по венам кровь и снимая утомительную дремоту.

Воцарилась тишина. Свет придорожных фонарей вонзался огненными копьями в глаза. В этом мире чудовищно безнадежно и мрачно, как не может быть даже за могилой. Он чувствовал себя, как подсудимый, который после долгого и запутанного процесса услышал приговор: он настолько измотан, что ему уже все равно, оправдан он или осужден. Он пришел к отчаянию и не уклонялся от него; его тотальное, безысходное отчаяние обреченного воплотилось в нем - в прекрасном, как отпрыск богов, мужчине напротив.

Кейси чувствовал слабость, полную опустошенность. Ему не хотелось даже думать. Да и думать было уже не о чем. Он затих - без вопросов, без скорби и отчаяния. Сидел неподвижно, спокойно дышал и отдавался утешительному смирению, для которого не было ни правых, ни виноватых. За пыльной рамой окна перед ним раскинулась, как продажная девка, дорога, четко очерченная последним солнцем. Точно гигантские простертые руки, вкопанные в землю, тянулись к небу кроны деревьев. Все вокруг блестело, словно после дождя, во всем чувствовалась глубина и сила. Кейси точно очнулся от кошмарного сна: ужасающее одиночество поглощенного безумием, выброшенного на обочину жизни, обрушилось на него. В этом мучительном одиночестве был ответ без слов, оно было по ту сторону сознания. После судорог, оцепенения и борьбы с настигающим сумасшествием жизнь вдруг снова горячо врывалась в него и заливала мозг горячей волной. Он смотрел на Кейна: каково это - прожить две жизни одновременно? Вот-вот он это узнает...

Рет смотрел на Кейси с безутешной тоской. Единственное, чего он добивался своим приходом, это чтобы Кейси - этот проклятый на вечные стенания призрак неудач с нелепо взъерошенными волосами, лопнувшими сосудами на глазном яблоке и желчной пеной в уголках губ - навсегда ушел, сгинул, испарился, как страшный сон! Хотел ли он довести Джексона до суицида? - Упаси Боже! Редкостный ценитель жизни, он не мог и вообразить себе ничего более дикого, как самоубийство: собственной рукой унять биение крепкого молодого сердца, оборвать мысль и живое чувство, оглохнуть, ослепнуть, исчезнуть из мира, что только что впервые весь открылся перед ним. Как можно в одночасье лишить себя всего: завядающего лета, утягивающей головокружительную вглубь синевы неба, солнца, касаний теплого ветера, сиреневых знойных гор в сосновых и буковых лесах, ослепительно-сизого панно бескрайних дорог, раскаленного песка у сияющего моря, загорелых улыбчивых лиц, дождливого запаха акварельной краски, шороха бумаги, трагично красивых натурщиц в летних платьях, под зонтиками, сидящих на валунах у самых волн, слепящих своим блеском, вызывающих улыбку беспричинного счастья...

Рет очнулся от рывка локомотива, весь в остывшем поту, с потрясающе ясным сознанием, что он мертв - даже хуже: он никогда не существовал вовсе. Он распахнул глаза; вокруг тьма, за окнами доносился скрип рессор и стук металических колес, и этот шум были ему нестерпимы до дрожащего озноба. Каждый мимолетный отзвук капля за каплей западал в него ядовитым зельем. Нестерпимее и ужаснее всего была чудовищная противоестественность всего его бытия. Все события его жизни точно были заранее спланированы незримым творцом, словно Рету было суждено уродиться лирическим героем неведомого бредового произведения. Впрочем он сильно сомневался, что вообще рождался на этот свет. Все эти толпящиеся в мозгу яркие воспоминания, блекло звучащие в памяти голоса, все эти сказочные пейзажи, потрясающие эмоции, предчувствия, тревоги - все это не его, не его! Лично у него есть лишь эта секунда, ровно это стремительно несущееся в небытие мгновение - и больше ничего.

"Послушай меня," - проговорил про себя Рет, совершенно уверенный, что Кейси
слышит его, что он здесь, в его сознании, что он молчит, не отзывается только потому, что сам раздавлен чудовищным осознанием лживости своего бытия. "Хотя ты итак все знаешь" - прошептал он горько и нежно, но, прошептав это, тотчас же понял, что нет, ничего он не знает и вряд ли узнает, пока полностью не откроет ему свою душу. Он не смог вздохнуть от боли, раздирающей грудь. Она, эта боль, была настолько сильна, что он полностью потерял стройную цепочку мыслей и думал только об одном: как хоть на минуту избавиться от нее и минуть нахождение в ужасный мир, что казался самым ужасным из всех земных снов. Рет закрыл глаза и исчез, сливаясь с непроглядно серым одиночеством, мерно поднимающимся с земли - безликим, безгласным и безучастным одиночеством смерти.

Кейси Джексон сидел молча. Он ни о чем не спрашивал своего соседа. За этот день, когда произошло столько событий, любопытство умерло. Он лишь смутно дивился загадочной встречи, точно оплетенный сном, дивился странностям Рета, что скопированным с его психозов калькой. У него начала дико болеть голова: в меркнувшем сознании шевелились тени, бескровные и пустые; они смотрели на него, сквозь него. Рета уже не было рядом - он исчез столь же неосязаемо, как и появился, точно его вовсе здесь никогда не было, а все случившееся - сон. Впервые с тех пор, как он ушел из дома, Кейси чувствовал, что тревожное напряжение оставило его. Мягкое спокойствие безумца настойчиво проникло в него, точно прилив. Ему почудилось, что он на миг увидел своего двойника. Он не отрываясь взглянул в тусклую желтоватую муть стекла, придающую городской панораме оттенки сепии, как в странных фильмах. С блеклого отражения на стекле на него смотрели глаза Рета Кейна...

0

5

Выйдя с привокзальной площади, я первым делом отправился искать наиболее дешевую и в то же время пригодную для жилья гостиницу. Набор моих требований был достаточно скуп: комната без тараканов и прочей подпольной живности, кровать с чистым постельным бельем и душ, хотя бы на этаже. Поиск желаемого ночлега занял не более десяти минут беглого изучения городского справочника. Скромный мотель недалеко от вокзала - не придется тратить последние копейки на такси.  Звучит невероятно, но я смог договориться о постоплатной системе рассчета. Немного неуклюжего обаяния, и девушка на ресепшене согласилась принять пару моих последних картин как плату за двухдневное проживание. Не исключаю, что она вполне могла принять меня за нищего и уступить из жалости. В таком случае, нужда - не самое страшное, что может случиться в этой жизни.
Наспех приняв душ я принялся размышлять над своими дальнейшими планами. Денег фактически не осталось, из личных вещей - лишь папка с бумагой и кое-какими набросками, кисти и краски. Решив, что для очередной попытки покорения сердец и кошельков различной величины продюсеров мне нужно хотя бы привести себя в божеский вид, я вышел на улицу, прихватив свое барахло для творчества. К концу этого дня я намеревался немного подзаработать, чтобы купить себе более приличное и свежее шмотье, чем те потертые тряпки неизвестносколькилетней давности, что надеты на мне в данный момент.
Когда я закончил последнюю картину, солнце уже клонилось к закату, превращая затянутое густыми облаками небо в бледно-розовое месиво. Картиной был портрет некой пожилой женщины, попросившей изобразить ее на фоне убранств девятнадцатого века. Что ж, у каждого свои фетиши. Я бы не придал этой просьбе никакого значения, если бы не ее отчаянный  взгляд, сопровождавший меня на протяжении двух с половиной часов, пока я не закончил работу. Не надо быть психологом, чтобы догадаться насколько эта женщина чувствовала себя не на своем месте, не в своем окружении. И даже не в своей эпохе. Наверное, я мог бы ей посочувствовать, если бы у меня были хоть какие-то чувства. Ведь по сути я ощущал тоже самое. Бесконечные переезды, постоянный поиск жилья, средств к существованию и отсутствие чьей-либо сторонней поддержки сделали меня не мягче черствой корки хлеба. Я был везде и одновременно нигде. Все города слились в один - те же вокзалы, те же центральные площади, те же люди, за редким исключением. Эти исключения и заставляли меня хоть на миг почувствовать себя живым, показать что я все еще на что-то способен. В остальное же время я чувствовал себя никчемным отбросом.
Пора менять обстановку. Мотель - не самое плохое пристанище, но если уж я решил добиться чего-то здесь, пора бы озаботиться о более комфортном и уединенном жилье. Сегодня я заработал около трехста долларов. Этого должно хватить на съем захудалой комнатушки на окраине.
Вернувшись в мотель я принялся изучать объявления об аренде. Первые несколько арендодателей, судя по описанию, ждали крайне имбецильную местную молодую пару, притворяющуюся женатиками без возможности завести детей или питомцев. Пролистав еще десяток предложений с текстами больше похожими на брачные объявления отчаянных домохозяек, я нашел одно вполне приемлемое.  Не скажу, что жилье идеально соответствовало моим запросам, тем не менее в этой небольшой, по меркам мегаполиса, студии умещалось все самое необходимое для холостяцкой берлоги  художника-дилетанта.
То, что именовалось в объявлении комнатой на деле было вполне обыкновенной квартирой, с той только разницей, что общее пространство не было поделено на комнатные блоки. Исключение составлял крошечный совместный санузел, которым, подозреваю, могли пользоваться еще в позапрошлом веке. Хозяйка студии была, казалось, ее прямой ровесницей. Из-за множества морщин и пигментных пятен, составлявших значительную часть ее маленького лица, трудно было угадать ее возраст. Для себя я решил, что ей должно быть не больше шестидесяти. О мисс Клейтон, хозяйке, я смог узнать совсем мало. Она была не лучшим собеседником. Вечно презрительный взгляд и нескрываемое раздражение в речи не могли вызвать во мне симпатию. Однако больше всего меня огорчил тот факт, что  ее квартира, в которой она одиноко проживает уже на протяжении десяти лет, находится напротив. Не слишком хотелось встречать каждое утро взгляд, в момент равняющий тебя с куском дерьма. Но других вариантов у меня не было.
Выдержав эту моральную атаку, я получил-таки ключи от студии. Прозябать оставшийся вечер в одиночестве я решительно не хотел, поэтому, наскоро разложив вещи по ветхим полкам дубового гардероба, я направился в ближайший паб, чтобы формально отметить начало очередной новой жизни со случайным собутыльником.
Как и присуще подобным заведениям бюджетного класса, в нем было не протолкнуться, даже не смотря на то, что сегодня вечер будней. От густого сигаретного дыма слезились глаза. Судя по запаху большинство курит засохшую газонную траву, не иначе. Ну и вонь. Прикрывая нос потрепанным рукавом пиджака, я пробился к барной стойке. Дождавшись своего заказа - двух кружек темного пива и пачки соленых чипсов в закуску, я двинулся в самый дальний угол заведения к небольшой стойке, где на меня бы мало кто обратил внимание. Практически залпом приглушив первую кружку, я хотел было приняться за вторую, но тут явственно почувствовал на себе чей-то взгляд. Когда я обернулся, по моей спине пробежал холодок. Снова эти бездонные черные глаза и нагловатая ухмылка. Попутчик из поезда. Какого хрена он тут делает? Что за долбанная игра в шпиона? Отодвинув непочатую кружку, я двинулся прямиком к незнакомцу, не сводя с него глаз. Что-то подсказывало мне, что он здесь неспроста.
- Что тебе нужно? - спросил я, стараясь держаться как можно более невозмутимо. Теперь нас разделяло не более полушага. - Сомневаюсь, что твое появление здесь - случайное совпадение.

0

6

Рет любил Америку, как умел любить женщину: страстно, мучительно, невыносимо, со всеми его недостатками, поклоняясь в раболепном восторге и срываясь на лютую ненависть. И, слава богу, он никогда ни в малейшей степени не романтизировал ее. А Сакраменто оставался для Рета особым местом, неизъяснимо горьким, но родным, как та смутно-знакомая женщина, которая породила его на свет. Город с самого первого дня предоставил его самому себе и - одиночеству. Американское одиночество - это особое состояние души, когда отсутствие общения не опустошает душу и заставляет лезть на стену, но наполняет какой-то тоскливой нежностью.
         
Кейси никогда не хотел ничьей помощи, и американцы, бесспорно, ее не оказывали: эти взращенные на де-садовской идеологией вседозволенности большие дети позволили ему все сделать самому, по своему усмотрению, потому что США - до последнего штата либеральная страна. Американцы повсюду виновато и вместе с тем услужливо улыбались ему, но не отвечали на его немногочисленные вопросы; угощали в барах выпивкой, но не пускали за границу своего ревностно охраняемого личного пространства. Думается, в глубине души Кейси почувствовал, как между ним и этим нелепым конгломератом буржуазных шовинистов, гордо зовущим себя "американцами", навсегда останется нечто вроде садо-мазохистской любви.

При всем своем аляповатом многообразии Сакраменто аккумулирует творческую энергию, привнося в душу творца какую-то особенную поэтичную легкость. Создавая свои полотна в Сакраменто, менее ханжеском, видавшем виды и посему более терпимом, Кейси словно обращался к обществу со своеобразным манифестом.

Конечно, как всякий художник на вольных хлебах, первым делом на новом месте Джексон посетил местный захолустный бар. За кружечкой ароматного пенистого темного пива даже думается как-то по-особенному легко и ненапряжно. Холл бара был просторный, с галереями и боковыми переходам, хотя потолок засчет навесных конструкций был довольно низкий и прочный. Повсюду разбросанная барменская бутафория придавала обстановке артистичности и ощущения уюта, точно жизнь здесь была отлично налажена. Однако синеватый тусклый свет лишал лица живой окраски, делая их похожими на утопленников. Губы и глаза немногочисленных посетителей казались лиловыми, а у потускневших волос был зеленоватый оттенок. Он сидел, сутулясь, на крутящемся табурете у бара, и собирался было пригубить взбитой пенки из гигантской пивной кружки, из каких в Баварии подают пиво на Октоберфест. Но внезапно приметил основную причину своей сегодняшней тревоги - идола современности Рета Кейна. Присутствие Кейна за спиной доводило его до леденящего кровь ужаса, как мерное подкрадывание под нервную мелодию убийцы в фильме.

- Что тебе нужно? - рывком обернувшись к мужчине, раздосадовано воскликнул Кейси. - Сомневаюсь, что твое появление здесь - случайное совпадение, - желчно-язвительным тоном добавил он, угрюмо взирая на преследователя исподлобья.

Рет покровительственно улыбнулся своей дежурной актерской улыбочкой, от безупречности которой Кейси протрясло в припадке немого гнева.

- Ты прав, в моей жизни не бывает случайных совпадений, - отозвался эхом Кейн, не стирая с лица елейной улыбочки змея-искусителя. - У меня к тебе дело...

Отвернувшись от странного субъекта, что вот уже почти сутки не оставлял его в одиночестве, Кейси мимоходом взглянул в свое отражение на хромированном шейкере бармена. Его лицо посерело и осунулось, глаза окружали глубокие тени. С его лица пропало всякое выражение, словно оно было замороженным. Жили лишь слезящиеся глаза. Еще никогда парень не видел себя таким слабым и растроганным, таким жалким и беззащитным. Гонимый безотчетным желанием быть услышанным, он остро нуждался в Рета сейчас, хотя ранее никогда не нуждался в чьей-либо поддержке. Он был в отчаяние: его постоянно преследует страшная мысль о том, как избавить человечество от Антихристов, вроде него. Наверное, не будь Рета поблизости, этой ночью он намерился бы покончить жизнь самоубийством. И Кейн понимал: в конце концов, так он и сделает. И сейчас его юному товарищу непременно нужна помощь, иначе он не выкарабкается из этого убийственного состояния туго охватившей его апатии.

Бесконечный поток проплывающих мимо световых брызг напоминал ему этапы собственной жизни. Сначала перед глазами прошел малолетка с козырьком над глазами — обыкновенный уличный мальчишка с расслабленными, но всегда готовыми к действию руками. Затем подросток с лицом привлекательным и загадочным под красными стеклами очков взглядом. Кейси вспомнил, как в семнадцать лет он молча и ожесточенно дрался на крыше среди нежного розового сияния черепицы, озаренной первыми лучами солнца. Почему-то ему показалось, что Рет должен знать это мучительное чувство ностальгии, словно у них обоих одна память на двоих.

Рет простоял на месте довольно долго, взглядываясь в темнеющую макушку Джексона, точно пытаясь проследить ход его мыслей насквозь черепной коробки. Преходящая тень в памяти будила в нем странные отголоски воспоминаний. Через плечо Кейси он взглянул в свое отражение в зеркальной поверхности шейкера. Ему казалось, будто его существо полностью перенеслось туда, и он стал невесомым, точно клочок бумаги, плоским, точно тень. Легкое дуновение - и его, ставшего лишь пустой оболочкой, унесет в небытие. Поборов минутное забвение, Рет легонько коснулся плеча юноши.

- Мы живем в странное время, Кейси, - добродушно начал он, присев на табурет рядом. - Подумай, как может случиться, чтобы я мог избить на улице женщину, не вызывая при этом ни малейшей реакции со стороны окружающих? - брови Рета изогнулись издевательской дугой. - При этом стоит мне - или тебе - появиться на улице в чем мать родила, как нас тут же загребут в участок. Почему общество, которое так заботится о жизни и сохранности еще не родившегося плода, отправляет его затем через восемнадцать лет на войну ради выполнения каких-то призрачных целей? - как досконально Кейси знал Рета Кейна, который говорил и говорил резким и в то же время жеманным голосом, мысли которого постоянно сменяли одна другую, который всегда вызывал интерес у других и никогда не говорил ничего нового Кейси – его слова были заранее известными, какими бы новыми и мудрыми они ни казались. - Ницше был прав и ваш хваленый Бог давно умер. Иначе как можно даровать человеку инстинкт и требовать воздержания от него? Как можно провозглашать евангельские заповеди войной? Как можно требовать от людей смирения, отнимая у них самое ценное? - подивился Кейн, негодующе передернув плечами. - Знаешь ли, если Бог видит все те ужасы, что творятся в мире и они происходят по его халатному попустительству, то он законченный псих и садист!

Рет был красноречив не из желания прославиться, силен не из отчаянных потуг скрыть свою латентную слабость, искренен не для того, чтобы расположить к себе окружающих, - он просто такой, какой его создала жизнь. Кейн никогда не был скован условностями сексуального поведения, предрассудками, моралью. Он полная противоположность Кейси, который, похоже, воспринимает свое американское происхождение как родовую травму. Рет понимал, что движет Кейси не только культ какой-то стерильной, медицинской чистоты, но и неуверенность в своих чувствах. Джексон - само воплощение комплексов, унаследованных из пуританской Америки: у него не до конца сложилось наднациональное "я". Именно его стремление быть похожим на других - ключ к объяснению алогичности его поведения. Кейси позволял любить себя и принимал любовь, но не был готов к ответному чувству: он эмоционально пассивен. Рет был нужен ему для избавления от этого родового клейма малодушия.

- Мне нужно, чтобы ты слушался моих указаний - только так я смогу тебе помочь, - c покровительственной улыбкой не то бога, не то дьявола по-дружески предупредил Кейн. - Завтра ты пойдешь на собеседование в эту фирму, - Рет галантно протянул Кейси визитку одной из именитых компаний, название которых не упоминают в суе. - Один из ее директоров - мой хороший приятель: он проведет тебе краткое собеседование в полдень, после чего, надеюсь, ты сможешь приступить к работе...

К некоторым вещам Джексон относился без особого энтузиазма, и тогда уже Кейн проявлял свою власть. Само собой разумеется, свои интонации от перенял от Кейси. Как хорошо он знал Кейси, который чопорно сидел, погрузившись в молчание, с задумчивым выражением на лице! Он знал, что в нем ничего не менялось, что он точно застыл, и это выводило его из себя. Иногда ему трудно было поверить, что перед ним не статуя из Лувра, а живой человек, мужчина. Рет яростно дернул Кейси за плечо, разворачивая к себе, и внезапно обнаружил, что тот был без чувств, провалившись во временное забытье...

Рет нервно постучался в дверь апартаментов, снимаемых Кейси в Сакраменто. Через какое-то время дверь недоверчиво открыла пожилая женщина, возраст которой из-за чрезмерного количества пигментных пятен был неопределим: с успехом ей могло быть как сорок, так и все шестьдесят. У нее был гладкий лоб, выщипанные брови и простые, хотя некогда, должно быть, довольно привлекательные черты лица, являющие собой не концентрированный раствор крестьянки и Марлены Дитрих. Ее далеко расставленные, окруженные лучами морщин, точно два тусклых солнца, глаза имели привычку окидывать всего собеседника, прилежно избегая его глаз. Улыбка была не знакома как эмоция этой чопорной женщине и всякое проявление нежности сводилось лишь к вопросительному вскидыванию бровей. Она бесстрастно смотрела на Рета, точно выслеживающая добычу ласка, и получала от этого одной ей понятное удовольствие, не выдавая себя ни единым словом. Приотворенная дверь позволяла ему увидеть уголок гостиной с стеклянным шкафом и полосатым диваном, что говорило о крайней консервативности хозяйки. А бесформенные, мокрые вещи, развешенные по всей квартире, говорили о финальной стадии ипохондрии.

Эта женщина явно принадлежала к числу тех женщин, чьи резкие слова не могут отразить душу; женщин, напрочь лишенных чувства юмора; женщин, питающих неприятие к мужчинам, хотя в поступках коих ясно проступает затаенное, подавленное желание им нравиться. Мисс Клейтон обращалась с Кейси холодно, насмешливо и презрительно. Она наблюдала за происходящим огромными недвижными, настороженными глазами; Рет завораживал ее и в то же время вызывал у нее отвращение, как и всякий мужчина. Рет понял, что если бы был ее жильцом, то был бы вовлечен в очередную скучную любовную историю.

Похлопывая ладонью по крабу на затылке, она неохотно повела мужчину в скудно обставленную в стиле 70-тых гостиную, передала запасные ключи и строгой интонацией учительницы предупредила, чтобы он больше не терял ключи от ее квартиры. Доводы Рета о том, что ключи были у Кейси и обыскивать его в бессознательном состоянии было бы, как минимум, невежественно с его стороны, не произвели на мисс Клейтон никакого впечатления - она снова по привычке вскинула тонкие выщипанные брови и вкрадчиво повторила свою просьбу быть с ее вещами более осмотрительным. Рет молча передернул плечами и вышел. Он не думал, что мог бы жить в доме, где на каждом стуле валяется по подушечке и современная мебель функционирует в тандеме с ветхими качалками и шаткими столиками.

Затащив бесчувственного Кейси в его комнату, Рет осмотрел ее сквозь туман негодования, но несмотря на эту туманность, заметил над кроватью перевернутое распятье. Стену неподалеку украшали гроздь дверных колокольчиков, прихоть изысканной части буржуазного класса. Старосветская учтивость заставляла его привести убранство приятеля в порядок. Забравшись в ботинках на постель, Рет перевесил распятье по правилам и слегка поморщился, когда ощутил на пальцах вязкий сгусток древесной смолы. Кейн едва мог скрыть содрогание, когда ему, весьма утонченному мужчине, было суждено коснуться такой мерзости.

Рем присел на краю кровати рядом с все еще не пришедшим в себя Кейси. Надо было идти к мисс Клейтон - просить прощение за забывчивость ее молодого жильца. Как предсказуемо все было в этом мире! Вся эта ситуация - точно шахматная партия с заранее расставленными фигурами, что движутся согласно одной из множества комбинаций.

0

7

С момента как я вновь встретил того случайного попутчика, что-то явно пошло не так. Вернее, все пошло слишком гладко, чтобы не заподозрить подвох. Я выяснил, что его зовут Рет Кейн. Это была наиболее существенная информация из всего, что он говорил. Если честно, в какой-то момент я совершенно потерял нить разговора, учитывая то, что  говорить мне довелось крайне мало. Кейн говорил, а я слушал. Слушал его низкий тембр, воодушевляюще-успокаивающие речи о ... и неотвратимо отдалялся все дальше и дальше от бара, неспешно погружаясь в царство Морфея.
Я абсолютно не помнил как оказался в своей квартире. Некоторые события прошлой ночи напрочь стерлись из памяти. Даже не верится, что две кружки пива могут иметь такой эффект на матерого алкоголика вроде меня. Если кружек было действительно две, надо бы наведываться в тот паб почаще - крайняя экономия средств на алкоголе никогда не помешает.  Единственное, что хоть как-то смущало меня в этой ситуации - жуткое, до тошноты и темноты в глазах, похмелье.
Кое-как приоткрыв оба глаза, сведя градус обзора хотя бы на четверть комнаты, я попытался подняться, но в ту же секунду понял, что совершаю роковую ошибку. Голову прострелило так, что разряд из дробовика показался бы пиротехническим фокусом, а к горлу подкатил тугой, полный отвратительно кислой желчи комок. Сделав над собой почти титаническое усилие, я откинулся обратно на подушку и  из оставшихся сил натужно сглотнул. Горло жгло и саднило словно по нему продвигалась раскаленная лава, тем не менее это спасло единственный во всей квартире симпатичный ковер от торжественного украшения обильной блевотиной, а меня - от баснословных трат на химчистку.
Я понятия не имел сколько времени я пробыл в отключке и который сейчас час. Судя по пробивающимся сквозь пожелтевшие от старости жалюзи палящим лучам, не сильно больше полудня. Значит, еще есть шанс наполнить этот день хоть каким-то смыслом. Медленно досчитав до десяти и глубоко вздохнув, я предпринял вторую попытку подняться. На удивление она оказалась крайне успешной, если бы не все еще раскалывающаяся голова.
Покачиваясь и хватаясь за все подряд попадающиеся на пути предметы, я-таки добрел до ванной, обнаружив себя  в изрядно измятой и скверно пахнущей одежде. С нескрываемой долей омерзения, я стянул с себя потертые тряпки, закинув их в первое попавшееся пустое ведро, со временем нареченное корзиной для белья, и перевалился в ванную, включив на полную мощность напор душа с холодной водой. Ледяные капли стекали по спутанным волосам и бледному обессилевшему телу, заставляя его покрываться гусиной кожей. Только сейчас я понял насколько меня мучала жажда. Припав к множеству тонких струек, я жадно ловил каждую каплю, пока не смог унять мнимое обезвоживание.
Я сидел на остывшем металлическом дне пока меня не начал бить озноб. Только к этому моменту голова, охлажденная живительными потоками, стала более-менее ясно соображать, а тело - слушаться прямых указаний. Все еще подрагивая, но пребывая в приподнятом состоянии духа, я направился обратно в спальню в поисках свежих шмоток. На тумбе у кровати я заметил смятый клочок бумаги, вырванный из дешевого блокнота. На нем было написано лишь одно слово, смутно напоминавшее мне название какой-то организации. Недоуменно с минуту потеребив этот клочок в руках, тщетно всматриваясь в почерк, в моей голове вдруг явственно прозвучали слова Рета о каком-то хорошем знакомом из крупной фирмы, чье коряво начерканное название я сейчас держу. Решив, что хуже в этой жизни мне все равно не станет, я наскоро оделся в единственный не истертый временем костюм и начищенные ботинки, припасенные для особых случаев и вышел из квартиры, предварительно сверив адрес фирмы с картой города.
К крайнему удивлению я столкнулся в дверях с Ретом, неспешно выходившим из квартиры мисс Клейтон, с довольной идиотской полуулыбкой. Теперь не оставалось сомнений как именно я оказался в квартире. Но как он убедил эту мнительную старую каргу впустить незнакомого человека, для меня все еще оставалось загадкой. Я только хотел было озвучить свое любопытство, как Кейн, читая мои мысли, выдал:
- А ведь все на самом деле так легко, дружище! Ты зря усложняешь себе жизнь, - затем, не скрывая ухмылки, наклонился к моему уху и заговорщицким шепотом поведал: - Ее всего лишь нужно было как следует ублажить. Но еще до того как мои брови поползли вверх, добавил: - Впрочем, это не твоя сильная сторона. Считай, я оказал тебе услугу.
Силясь не будоражить воображение тем, что только что услышал, я, как можно более безразлично, выдавил одними губами - Ты омерзителен, - на что получил в ответ лишь еще более широкую улыбку, больше напоминавшую хищный оскал. Рет по-дружески похлопал меня по плечу и пожелал удачного собеседования, пообещав дождаться меня здесь. Я не сразу нашелся, что ему ответить и лишь неопределенно мотнул головой. То, что незнакомый человек знает наперед твои мысли и действия не может не пугать. Я раздумывал об этом на протяжении всего пути до метро, пока не понял, что до сих пор держу в руке измятый клочок бумаги с названием фирмы, написанной, очевидно, самим Ретом.
* * *
Никогда не любил бизнес-центры. Рядовому обывателю они не приносят ничего кроме осознания собственной ущербности. Ты можешь стоять хоть преградив собой главный вход - все равно останешься незамеченным. Высшая честь - если тебя сочтут за охамевшего швейцара. Для таких как они ты чужой. Пришелец из другого мира. Мира, где существует жестокая борьба за выживание и место под солнцем, имея из оружия лишь закалку и способности. Для тех, кто видит жизнь исключительно в цифрах, будь то доход от очередной удачной сделки, игра на бирже или ежемесячные бытовые расходы, ты всегда будешь чужаком, пока не превратишься в такого же бинарного киборга. Только сейчас я окончательно понял насколько неуместно здесь выгляжу. Но отступать было бы глупо.
Главный офис находился на одном из верхних этажей стеклянной многоярусной башни. Пока скоростной лифт нес меня к светилу, я едва ли не прогибался под неодобрительно брошенными взглядами минутных попутчиков. Будто они заранее знали кто я и что мне здесь не светит. Или это я себя накручиваю? В любом случае, путь наверх оказался крайне неприятным для самооценки.
Выйдя на нужном этаже, я направился к регистрационной стойке, где молоденькая секретарша, смерив меня вполне безобидным взглядом, поинтересовалась:
- Вам назначено?
На миг я замялся, не зная, каким из заготовленных ответов воспользоваться. С одной стороны не хотелось упоминать случайного знакомого в качестве протеже, с другой - никто не обрадуется, узнав, что пришел я, в буквальном смысле, с улицы. В таком случае первый вариант показался мне наиболее выигрышным. Выдавив нерешительную улыбку, я сообщил:
- Эм... На самом деле меня направил сюда друг - мистер Кейн. Уверен, начальство предупреждено о моем визите.
- Минуту, я уточню, - девушка набрала заветный номер и доложила, - Мистер Гарриэт, к вам посетитель, - и, уже улыбнувшись мне, попросила подождать.
Спустя несколько томительных минут, дверь кабинета напротив распахнулась, и из нее манерным шагом вышел тучный мужчина средних лет с раскрасневшимся от духоты офиса лицом. Секретарша молча кивнула на мое растекшееся по глубокому кожаному креслу тело. Мужчина, медленно смеряв меня  оценивающим взглядом, без лишних вступлений произнес:
- Вы, собственно, кто?
Я мигом подскочил как ужаленный и, натянув подобие дружелюбной улыбки, представился:
- Меня зовут Кейси. Кейси Джексон. Вас, вероятно, предупредили о моем визите, - я заметил как глаза мужчины округлились, однако он терпеливо продолжил ждать изложения цели моего визита. Набравшись храбрости, я выпалил: - Мне сообщили, что у вас есть открытая вакансия главного дизайнера. Мой друг Рет Кейн сообщил, что...
- Не знаю о чем вы говорите, но открытых вакансий у нас нет, - в голосе мужчины скользило явное раздражение. Я не сразу понял, чем оно могло быть вызвано, поэтому попытался подъехать с другой стороны.
- Мистер Гарриэт, я, конечно, понимаю, что мои работы не совсем подходят по формату. Но не могли бы хотя бы взглянуть на некоторые из них? - мужчина продолжал молча буравить меня взглядом, нетерпеливо поправляя края рукавов лощеного дизайнерского пиджака. - Мой друг мистер Кейн, - я подчеркнуто выделил фамилию, - готов поручиться...
- Да кто этот чертов Кейн?! - взорвался Гарриэт. Его стало похоже на безобразный перезревший томат с раздувающимися от негодования драконьми ноздрями. Еще минута и он вскипит. - Я ясно выразился: вакансий у нас нет! Уходите!
И тут как в идиотском американском кино я отчетливо осознал, что толстяк понятия не имел кто перед ним находится. Естественно, ни о каком визите его никто не предупреждал. Какой же я кретин! С чего я вообще решил, что полуадекватный незнакомец, рассуждающий о жизни с претензией на экзистенциальную философию станет переломным моментом судьбы? Последние месяцы мне доводилось лицезреть лишь заднюю часть фортуны и, похоже, я изголодался настолько, что готов был увязаться за первой же падшей сущностью, обрамленной видимостью самобытного шика. Не теряя времени я решил извиниться за произведенный конфуз, но едва я успел набрать грудь воздуха, как мистер Гарриэт выкрикнул:
- Не тратьте мое время! Уйдите по хорошему, иначе я вызову охрану! - затем, повернувшись к молоденькой секретарше, стальным голосом поинтересовался: - Мередит, дорогая, сколько раз я просил оставлять снаружи этих дилетантов-недоучек, что ежедневно обивают пороги нашей компании?
Не желая больше оставаться в идиотском положении, я мигом вылетел из офиса. Нервы напряглись до предела. Ноги сами несли меня в обратный путь по уже знакомой дороге: два квартала, станция метро, три остановки, два наземных перехода. Негодование разрывало меня изнутри.
Резкими шагами подойдя к подъезду, я увидел, что Рет спокойно прогуливается в цветущем палисаднике, изредка останавливаясь, будто что-то изучая. Не дав себе никакой передышки, я сходу накинулся на мужчину, едва не сбив его с ног:
- Чертов ублюдок! Ты меня обманул!

0

8

Рет с увлечением смотрел на дрожащие на ветру цветы в скудном полисаднике мисс Клейтон, точно наблюдал за разноперыми аквариумными рыбками. "Забавно", - думал он, наклоняясь над трепещущими, как крылья бабочки, лепестками,"- цветы же не знают, что они цветы". Сорвав бутон огненно-алой, как окровавленный плевок, гвоздики, Рет с избирательностью мастеровитого сомелье поднес его к носу и внюхался в блеклый аромат культивированного цветка. "Цветы познали отчуждение от человеческого рода, презрение к людям, в их мелочных заботах так похожих на червей". В нем снова зашевелилась философская мысль о тщетности соблюдения нравственных норм и нужде покорно повиноваться инстинкту. Рет понятия не имел, почему эта тривиальная по сути своей мысль пришла ему в голову при взгляде на пробивающиеся сквозь почву ростки новой жизни. Подняв взгляд, он увидел закатывающееся за горизонт солнце и подумал об нем, о его великолепии, о мгновений истинного счастья. День плавно клонился к концу. Рет наблюдал за тем, как бледно-золотой цвет неба плавно перетекает в пасмурно-серый. Ну кто в Сакраменто стал бы тратить время на разглядывание цветов? Читал бы Уитмена или Элиота, наслаждаясь звучанием строк? Любовался бы закатом? Эти поступки непрактичны, бесполезны, но Рет чувствовал их необходимость – они делали жизнь ярче. Они с Кейси оба были чертовски молоды и всесильны, точно боги; в них искрилось естественное сияние жизни, и, наверное, им обоюдными стараниями под силу было перевернуть шар земной, как отпихнутую ногой пустую жестяную банку.

В полутьме полисадника внезапно вспыхнули алые точки глаз, и пришелец-варвар, сокрушительным ураганом влетевший в сад, издал жуткий вой. Услышав этот вопль ненависти, люди потеряли бы разум от ужаса, но в полисаднике не было никого кроме цветов, а те, в свою очередь, были немы и лишь осуждающе покачивали своими напудренными пыльцой и украшенными шапочками чашелистиков головками. Его большие карие глаза источали флюиды враждебности, отдаленно напоминая свечение включенного телевизора. И все равно в его глазах плескался испуг. Разум Кейси Джексона по-прежнему пребывал во тьме. Однако сгусток сознания, который упорно обосновался там, словно опухоль, исчез, его жизнь разлилась во мраке. Сказать, что он был разочарован - ничего не сказать. Странной силы волнение овладела Кейси, заставив каждую клеточку его тела трепетать от этого острого переживания. В его сознании наступил экзистенциальный кризис, чувство глубокого психологического дискомфорта при вопросе о смысле существования. Чувства в нем прорвались наружу, словно ему открылось нечто такое, что из всех людей на земле было понятно только ему. Под гнетом неудач и разочарований он ощутил опустошающую безнадежность: никогда еще он не чувствовал такого крайнего, вселенского отчаяния. Эта абсолютная пустота в душе, полное отсутствие чувств по меркам многих гуманистов были страшнее смерти. Но жизнь давала ему шанс в лице Рета Кейна, чьим постулатом было продолжать борьбу, бороться до тех пор, пока жизнь не будет снова приносить удовлетворение. Рет был убежден: в тысячу раз лучше было попытать счастья в смерти, чем мириться с жизнью, жить которой не хотелось.

Вернувшись с провалившегося собеседования, Кейси с гневными выпадами и пеной у рта налетел на Кейна бешеным псом, в пылу ссоры щедро наградив мужчину смачной оплевухой. Потирая ноющую от размашистого удара щеку, Рет поднял на юношу глаза, и тут же его красиво очерченные губы расцвели широкой ослепительной улыбкой безумца. Все больше заводясь, Джексон говорил резким и в то же время жеманным голосом, звучащим с хладнокровно-бесцеремонной интонацией. Его не устраивала ситуация, в которой он по воле приятеля, который вел себя совсем не по-приятельски, оказался. Он обращался к Кейну холодно, насмешливо и презрительно, из-за чего тот тоже относился к нему пренебрежительно, точно между ними кошка пробежала. Внезапно мимо них сгорбившись прошла мисс Клейтон - непривычно радостная и весело щебечущая, но ведущая свою игру бесстрастно, точно выслеживающая добычу кошка; женщина, растянув чуть запавшие внутрь рта губы в подобии любезной улыбки, очень радушно поздоровалась с Кейси, как опытная кокетка будто невзначай, пригласив юношу на чашечку чая с пирогами, но абсолютно проигнорировала стоящего возле него импозантного мужчину, словно не он с утра вышел из ее квартиры, похабно ухмыляясь. Напоследок женщина одарила Кейси весьма многообещающей загадочной улыбкой Моны Лизы и скрылась во мракеподъезда. Мужчины содрогнулись от отвращения. Исход посещения ее унылой коморки был известен заранее, и эта отвратительная реальность не обрывалась, словно страшный сон, но по большому счету в ней не было ничего нового.

В тот момент дивно и таинственно шевельнулось в Рете что-то невыразимое на человеческом языке. Это что-то горячей волной колыхнулось в нем, как дитя во чреве матери. Казалось, его обволакивали минуты сплошной смутной влюбленности в кого-то - его переполняла и опьяняла сильнее выпивки беспредметная, бесплотная любовь к всему миру. В своем приятеле он вдруг увидел союзника, сообщника в преступлениях, хотя сам Кейси, не найдя какой бы то ни было компромисс, давно обрел себя в полной мере в совершенном одиночестве. Все свое детство и отрочество он страстно желал окунуться в первобытное дикое состояние. Он горько ненавидел все, что сопровождало его собственную жизнь. Он мечтал об угрюмом одиночестве вдали от цивилизации и гама противных голосов; хотел, на годы забившись, подобно Жану-Батисту Греную, в безлюдной пещере, всецело раствориться в своей вселенских масштабов боли. Рет же не позволял ему это сделать, чем заслуженно получал антипатию Кейси.

- Забудем старые обиды, - миролюбиво начал Рет. - Ты чувствуешь дыхание будущего? Там во всем такая мощь, все крутится, вертится! - глаза мужчины загорелись огоньками. - Люди пресытились, и Новый Свет американцам уже не в новинку, - с некоторой запальчивостью подговаривал искуситель Кейн, слегка подтрунивая над молодым приятелем. - У нас с тобой есть один беспроигрышный козырь - время; оно нечто вроде нескончаемого праздника, триумфального шествия, - он улыбнулся и насмешливо взглянул на собеседника глазами, полными задора. - Сейчас время бизнеса, а не поэзии, - заговорил он, чувствуя, что все сильнее волновался. - Американская экономика переживает подъем, люди рвутся вперед, пытаясь забыть годы застоя. Я понимаю причины, толкающие их в погоню за славой и богатством, но с грустью замечаю, что многие теряют в этой гонке чувство прекрасного, - Рет улыбнулся, как улыбается человек, который видит полную несостоятельность собеседника. - Как ты смотришь на то, чтобы напомнить им о действительно важном? - не без кокетства сказал он, но в его голосе промелькнула обескураживающая серьезность с неуловимым оттенком иронии.

Кейси почувствовал, что Рет затягивает его в глубокий и опасный омут. Однако на долю секунды ему вдруг показалось, что Рет Кейн - призрак, чье появление наводит страх и смех. Джексон не сводил с него глаз, замечая, что остальные прохожие не спускают глаз с него самого. И тут на него напал страх. Он знал, что эти люди оказались невольными свидетелями начавшегося преступления, и теперь  они будто не успокоятся, пока не увидят развязки.

И тут Рет сказал фразу, крайне удивившую Кейси: когда люди сильно взволнованны, они говорят удивительные вещи. Иногда даже удивляют самих себя.

- Для тебя невозможно быть художником прежде всего потому, что в тебе нет веры. Ты отрицаешь то, что составляет красоту, – любовь к жизни.

До того момента Джексон считал, что некоторая доля тщеславия украшает юношу, как цветок в петлице; однако фамильярность Рета вносила неловкость в их отношения. Избегая Рета, Кейси пренебрегал теплотой дружеского общения, тем, что греки называли "высшей любовью". За свою жизнь он так и не познал ту ласковую теплоту, которая делает жизнь милее, которая, как музыка, аккомпанирует жизни, смягчая неприветность или безмолвие вокруг нас. Ему казалось странным, что человек в ужасающем положении Кейна еще пытается найти какую-то разницу между одним бесчестием и другим. Но все же мужчина говорил толковые вещи, пусть и весьма экстравагантно и с налетом строптивой распущенности.

За разговором проследовала череда картинок, очень похожая на просмотр фильма: огромный, в неоновых огнях, город, становившийся все больше и больше, улицы, перегруженный транспорт, ремонтные мастерские; официантка с бутылкой вина и пачкой сигарет на подносе; звезды в безоблачном небе, залитом ослепительным светом прожекторов. Он увидел мир, будто первый раз в жизни, увидел все: непреложные прямые улицы, брызжущее лучами стекло мостовых, параллелепипеды прозрачных жилищ. Физическое воздействие эйфории сказывалось на Кейне отключкой дыхания и остановкой кровообращения - во всяком случае так ему казалось, когда он бежал по улице, крепко прижимая к груди архитекторскую папку с работами Кейси. У здания выставочного зала стоял чудовищный каменный шар, имитирующий не то планету земля, не то воздушный ядерный взрыв, превращался в клубящийся дымный гриб, и вся аркада выполненного в стиле Флоренцийского Возрождения здания тонула в сумраке надвигающейся ночи. Табличка рядом с шаром гласила: "Городской выставочной зал "Империум" - в Сакраменто помпезные названия, видимо, придумывают, чтобы устрашать и щекотать нервы жителям. Минуя весьма условную охранную систему, Кейн вошел в покинутое на ночь здание, бросился вправо и побежал по некрашеным ступенькам вверх. Кейн припоминал этот коридор, грязную циновку, ряд одинаковых дверей, постер над ограничим постом, рекламирующий поездку в Грецию — голубизна Эгейского моря и, поверх нее, четкие строчки витиеватых иероглифов. Он был здесь и раньше, по договоренности с уборщиком-мексиканцем складывая свои чужие перспективные работы в чулане и днями кропотливо подготавливая все к своему коронному восшествию на пьедестал покровителей современного искусства. Выход художника на публику должен быть фееричен, как бразильский карнавал, и люден, не меньше, чем празднование китайского Нового года. Все должно быть по первому разряду: и свет, и декорации, и костюмы, массовка и сигналы к аплодисментам, ракурсы камер и слова ведущих - все должно быть идеально. Где-то такой незамысловатой творческой схемы придерживался маэстро современного искусства - художник со сложным прошлым и не менее сложным настоящим Рет Кейн. Красочность и восторг своего появления на публике он видел не меньше, чем в явлении Христа народу. Истина жизни Кейна заключалась в провозглашении своей замечательности, и, кажется, в кой-то веки ее признали и окружающие: они с Кейси открывали выставку своих работ! Он мечтал, обливаясь жаркими слезами благодарности, стремглав броситься в ликующую толпу, всецело отдаваясь людям и растворяясь в их самозабвенном обожании, подобно разодранному на части парфюмеру. Но до блистательного триумфа Кейна и Джексона было еще далеко... 

Поднявшись из гардероба, Рет зашел в лифт. Исцарапанные засаленные стенки лифта провоняли дешевыми духами и сигаретами. Лифт прошел первый этаж, и Кейн, нервно постукивая пальцами по увесистой масштабной папке с полотнами, терпеливо дождался, пока лифт со змеиным шипением остановится на втором. Как всегда, остановка сопровождалась сильным толчком, но Рет устоял на ногах. Выйдя из лифта, он очутился на зеленой лужайке ковра холла. Посреди синтетического покрытия стоял причудливый каменный монумент в стиле сюрреалистических скульптур Дали. Над ним возвышались строительные леса с гробами - сумасбродная задумка маэстро сходу шокировать посетителей выставки. Далее располагался ряд скульптур. И хотя сооружения были покрыты листами дешевого слоистого пластика, которые трещали от любого легкого касания и текли от повышенных температур, изделия были довольно качественными. Недостатков своих провокационных изваяний Рет, казалось, не замечал и был уверен, все единодушно признают их безызъянными, потому что о таком безграничном творчестве еще никто не мог и помыслить. Художник, даже если он натыкается на какой-то изъян, ухитряется видеть вещь идеальной. Рет Кейн знал, что мир не зачервивел, даже если видел миллиарды червей, поэтому относился ко всем недостаткам по-философски скептически.

Пройдя в зал, мужчина начал было различать отдельные предметы: внутренности, пеньки разбитых радиоламп, мятую тарелку спутниковой антенны, куски каких–то ржавых трубок, мусор — но затем снова все слилось в единую массу, казавшуюся довольно приятной на вид. Для Кейна это было настоящим, подлинным искусством,  не заклеенным этикетками брендов. Он шел по узкому каньону среди выставочных экспонатов, специально сооруженных для этого знаменательного дня, и материальные ценности наших дней беспорядочно топорщились вокруг. И вот идешь и пялишься на эти угловатые фигуры, мерцающие тусклыми огоньками в бесформенной массе, мерно качающейся в кромешной темноте. Жизнь коротка, искусство вечно!

0

9

Чертов Кейн! Я снова иду на поводу шальных идей полузнакомого безумца. Он определенно имеет надо мной власть. Кто он? Вольный психолог, подрабатывающий истязанием глупцов вроде меня, повинующихся собственным нереализованным амбициям? Экстрасенс-оракул, познавший истинные глубины человеческих желаний? Так или иначе, своим предложением он вновь попал в больную точку, заставив мое эго душераздирающе взвыть и сделать что угодно, лишь бы заглушить это фантомное страдание. Поэтому сейчас наперевес с десятком своих лучших творений и набросков, которые вполне можно впарить за оконченные произведения, я направляюсь на неведомую мне авангардную площадку, где Рет пообещал выгодно пристроить мои работы. Пообещал. Снова. Это будет последний раз, даю себе слово.
Сверившись еще раз с криво начерканным неврастенической рукой Рета адресом помещения, я убедился, что пришел в конечный пункт. Здание выглядело весьма неказисто, будто постепенно подготавливалось под снос, но идея реализации показалась инициаторам дороже всеми любимого бездействия. Готов поспорить, что первый этаж оккупировали мигранты различной степени бедности да недоуволенные рабочие, поддерживающие мало-мальский порядок внутри, не давая помещениям полностью сгнить.
Минуя формальную охрану, состоявшую из единственного немногозначного ржавого шлагбаума, я направился внутрь, заприметив в окне второго этажа мигающий свет. Дряхлая металлическая капсула со скрипом подняла меня наверх, заставив за десять секунд поездки успеть задуматься о том как вызвать помощь при неполадках. Но двери раскрылись без каких-либо нареканий, и моему взору предстало пространство будущей галереи, наполовину заставленное подобием скульптур неясного происхождения. В голову закрались сомнения, но я не спешил делать какие-либо выводы, пока окончательно не проясню ситуацию. Очевидно, скульптуры притащил Рет, решив, видимо, устроить совместное представление, забыв, как это нередко случается, поставить своего компаньона в известность. Что ж, наверное, так будет даже лучше. Моих работ вряд ли хватило бы для расстановки по всей площади немаленького зала.
Подойдя ближе к одной из крайних скульптур я невольно отпрянул. До сего момента алебастровые изваяния казались мне подобием музейных экспонатов. Но... что это? Синтетическое творение отдаленно напоминало обезображенную человеческую фигуру, находящуюся в явной агонии от вполне естественного природного процесса, чему свидетельствовала небольшая позолоченная кучка у подножия статуи, похожая на потрескавшийся гранит. Я с отвращением перевел взгляд на следующую скульптуру, затем еще на одну, и на несколько дальних... Что это за безумие? Все они так или иначе олицетворяли то, о чем не принято говорить в высшем обществе: испражнения, показанные в немыслимых формах, развратные формы и символы, каких не увидишь даже в самом прожженном порно-бестселлере, и иные формы сознательного извращения заполняли это пространство. Я не спеша переходил от одного памятника современному искусству к другому, едва заметив как пересек весь зал. С каждой минутой мне все меньше хотелось находиться среди этого ужаса, и уж тем более разделять с ним свои немногочисленные шедевры. Мои работы не имели абсолютно ничего общего с творчеством Кейна, недооцененной жертвы честолюбия. Надо было что-то решать.
Из противоположного угла комнаты, скрытого тенью самой массивной из фигур, я услышал кряхтящий смех. Резко повернувшись в его направлении, я уставился непосредственно на его обладателя:
- По-твоему, это забавно? - поинтересовался я, махнув рукой на экспонаты. - Лучше не позорься и не превращай искусство в балаган.
- Друг мой, раскрой глаза! - парировал Рет, не изменяя своей надменно-иронической манере общения. - Все, что есть в нашем мире - искусство. Другое дело, с какого ракурса на него взглянуть. Человек создан, чтобы творить! Мои работы всего лишь наглядно отображают действительность.
- Какую к херам действ... - начал было я, но был бесцеремонно прерван этим живым воплощением Герострата.
- Но это всего лишь оболочка, пустая обертка без души. Настоящее искусство не может быть зажато в рамках одной формы. И оно должно быть доступно всем...
Зловредная ухмылка очертила его тонкие губы, придав ему сходство с плотоядно настроенной лисой. Проследив направление его взгляда, я заметил прикрепленный над противоположным окном проектор. Что этот дегенерат снова задумал?
Недоверчиво покосившись на Кейна, я прошел к окну и выглянул наружу. Ну и ну! Через пару таких же малоэтажек как эта виднелось боковое крыло бизнес-центра, того самого, откуда еще на днях меня с позором вытурили. Присмотревшись, я даже различил окно офиса мистера Гэрриета. Вдруг, будто предчувствуя начало катастрофы, мой желудок свело судорогой, заставив меня отступить от окна. Рет без особого интереса среагировал на мою согнутую пополам тушу, возбужденный воплощением собственной идеи:
- Ну же, дружище, перестань. Приди в себя, иначе пропустишь мой главный перформанс.
Я едва уловил тот момент, когда в зале погас весь верхний свет, оставив лишь невероятно мощное свечение проектора, направленое аккурат на сторону бизнес-центра.
- Три, два, один... Поехали! - завопил Кейн и нажал "пуск". На окна здания спроецировалось нечеткое динамичное изображение, с каждой секундой приобретая все более четкие очертания. Похоже было на отрывок из малобюджетного фильма, но прежде чем я успел понять какого именно, Рет зашелся в диком истеричном смехе, наблюдая за утехами героев категории 18+. Ничего не подозревающие сотрудники офисов недоуменно столпились у окон, стараясь уловить источник яркого света. Тем временем городские зеваки уже во всю засматривались на многометровые подвижные изображения половых органов, растянувшихся на несколько этажей. Кое-кто даже начал снимать это фееричное представление на камеру, в надежде проснуться завтра известным видеоблоггером. Что ж, после такого шоу у него есть все шансы.
Кое-как вновь обретя утерянный было дар речи, я повернулся к пребывающему в экстазе Рету, и с размаха влепил ему смачный подзатыльник.
- Придурок, выруби это дерьмо немедленно!
Мигом успокоившийся мужчина набрал полную грудь воздуха, желая разразиться очередной бессмысленной фейлософской тирадой, как ровно под нашими окнами раздался гневный оклик:
- Эй, вы там! Сейчай же заканчивайте свои шуточки, иначе придется принять меры! Полиция!
Я почувствовал как кровь отлила от моего лица, превратив его в призрачную маску. Такой подставы я точно не ждал. В панике вцепившись в жилистую руку Кейна, я почти взмолился:
- Сделай что-нибудь!

0

10

Эпилог

Металлический скрежет открывающейся двери. По прежнему вижу лишь темноту, слабо разбавляемую тонкой полоской света где-то справа. Не могу пошевелиться - руки безвольными плетями свисают вдоль туловища. Хорошо хоть чувствительность не пропала. В глубине пространства глухо разносятся мужские голоса. Нет сил напрячь слух, чтобы разобрать, о чем они говорят. До сих пор не могу определить где я. Возможно, я в чистилище и в данный момент вершится судьба моей потасканной жизнью душонки? В таком случае, я не имею права голоса. Места в эдем бронируют заранее, а бесплатную регистрацию я благополучно просрал, как и большую часть своего бесполезного существования.
Голоса становятся громче, но я по прежнему не могу разобрать ни слова. Звуки сливаются в монотонное жужжание, как если бы я сунул голову в улей. Они сводят меня с ума... Может, это и есть мое вечное наказание за содеянные грехи? Лучше бы я верил в реинкарнацию.
Слышу приближающиеся в мою сторону тяжелые шаги. Полоска света накрылась тенью, и через несколько секунд я был ослеплен ярким режущим люминесцентным освещением. Когда слезящимися глазами я, наконец, смог различить очертания стоящих надо мной фигур, находящаяся ко мне ближе всех грудным голосом протянула:
- Неужели очнулся... В этот раз едва хватило тройной дозы.
Рядом тут же раздалось недоверчивое возражение:
- Не слишком ли много на одного пациента?
- Уверяю, для таких случаев в этом нет никакой опасности. Мистер Джексон, как вы себя чувствуете?
Едва уловив кому был адресован последний вопрос, я с трудом повернул голову на несколько градусов, изменив угол обзора и избавившись от слепящего света. Постепенно перед моим взором прорисовалось лицо довольно миловидной пухлой женщины в белоснежном халате и медицинской шапочке. Едва разлепив иссохшие онемевшие губы, я прохрипел:
- Где я?
- Там же, где и на протяжении последнего года. Больница Святого Маклина, Сакраменто. После приема препаратов бывает кратковременная амнезия. Через двадцать минут сможете двигаться, а пока отдыхайте.
Гулкие шаги отозвались в обратном направлении, скрыв фигуры в халатах за плотной железной дверью. Я устало закрыл глаза, почувствовав бетонную тяжесть головы. По барабанным перепонкам били последние фразы спора с Кейном. Не могу от них избавиться. Они стали частью моего сознания, словно неисправный радиоприемник без кнопок регулирования громкости.
Я смогу выйти из этой клетки через четверть часа. Осталось только ждать...
Спустя обещанное время, снова раздался скрежет отворяющейся двери, и ко мне вновь подошла та пухлая медсестра в сопровождении двух крепко сложенных санитаров. Склонившись надо мной, они проделали несколько ловких манипуляций, и я резко почувствовал разливающуюся по телу свободу. Хотя на руках и ногах остались красные полосы от туго перетянутых ремней, это не умаляло моей радости от того, что я вновь могу ими двигать. С явно выраженной благодарностью я взглянул на свою спасительницу, но заметил на ее лице выражение крайней суровости. Я хотел было произнести несколько слов, однако был прерван еще на вздохе.
- Мистер Джексон, мы крайне озабочены вашим состоянием. Еще несколько недель назад вы проявляли тенденцию к улучшению, в связи с чем вам была дозволена большая свобода, чем другим пациентам этого отделения. Похоже, подход доктора Адамса к вашему лечению оказался ошибочным. Пора прекратить вседозволенность и ваши вопиющие выходки.
Я слушал этот гневный монолог, постепенно обретая ясность понимания к чему все это идет. Но попытаться себя оправдать в данный момент выйдет куда дороже. Сестра продолжала:
- Мы пошли вам на встречу, разрешив выходить из палаты в любое время суток. И даже стерпели вашу... - она почти задыхается от возмущения, - экскрементальную "выставку" в общей душевой, которую, вашими стараниями, пришлось отдраивать полдня. Но привязывать соседа по палате к кровати и катать его ночью по всем коридорам отделения - ни в какие ворота! Бедного мистера Бенингтона едва не хватил удар! - ее гневно раздувающиеся ноздри, казалось, вот-вот начнут испускать пар, - С этого дня больше никаких внеплановых прогулок и действий вне режима. Ваша палата станет одиночной и находящейся под особым надзором на ближайшее время. Обед принесут через час.
На этой не слишком позитивной ноте возмущенный монолог был окончен. Все, как я и предполагал. Им никогда меня не понять. Им нужны маски. Стоит только надеть одну - все будут в восторге. Но мне, настоящему мне, приходится переживать не лучшие периоды. Я не актер, я всего лишь вольный художник, жаждущий минимального признания.
Сделав глубокий вдох, я напряг застоявшиеся мышцы, чтобы поднять свою тушу с кровати. Холодная вода должна привести меня в чувство. Сунув голову под ледяную струю, я почувствовал на себе насмешливый взгляд. Из начищенного до зеркального блеска дна раковины на меня излюбленно хищно взирали темные глаза Кейна. В этот же миг, я отчетливо услышал его слова:
- Не дрейфь, дружище! У нас все получится!

0

11

Проблема современного человека не в том, что он зол. Зол по своей природе, хотя по практическим соображениям старается быть любезным. Альтруизм - высшая степень эгоизма, не так ли? И нет для человека хуже испытания, чем скука: она приводит его в ужас, ежедневная доза ничем не заполненного времени, долгих минут безделья и пустоты, тупого оцепенения телепортируют его в реальность. Именно скука позволяет услаждаться настоящим, хотя люди поступают с точностью до наоборот: они бегут от скуки, ищут от нее спасения. Человечество живет как бы в другом измерении, словно стыдятся просто дышать без дела. Нас нет, мы уходим в другой мир, абстрагируемся, под завязку забивая свой день, точно полку в шкафу, бессмысленными делами. Схема не меняется со времен Паскаля: человек продолжает спасаться от страха смерти в суете. И эта суета в наш продвинутый век стала настолько всемогуща, что заменила собой Бога.

Первобытные люди, испуганные явлениями стихий, неизбежно верили, будто их посылает высшее и неизвестное существо: слабости свойственно страшиться силы. Но случайностей не бывает. Ошибок не бывает. Вселенная или Бог не наказывают нас. Вещи, кажущиеся случающимися, необходимы для духовного раскрытия человека. Однако разум человека, будучи слишком слабым, чтобы увидеть в природе закономерность, предпочел выдумать двигатель для этой силы извне, не дав себе труда поразмыслить над этим всемогущим существом. Это ощущение трепета перед силами природы присутствовало еще в первых словах, произнесенных первобытным человеком, в его хаотической речи, не способной передать оттенки чувств, охватывавших его. Но даже в идоле, в кумире, можно распознать абсурдный призрак, плод человеческого ослепления. Мало кто может не согнуться перед постыдным игом отвратительной химеры - большинство рисуют себе кумиров и же недостойны разума, подаренного природой для того, чтобы избегать ловушек, большинство живут виртуально, подчиняясь рутинной морали. Их мир ирреален. Но приверженность каким-то постулатам может существовать только в крохотном мозгу идиотов или фанатиков.

Посмотри на себя. Ты носишь костюм от "Dolce & Gabbana", рубашку "Prada" из магазина мужской одежды "Сен-Лоран", мокасины от Гуччи, сумку от Луи Вюиттона, часы "Royal Oak" от Одмара Пиге, очки "Ray Ban", трусы "Banana-Republic", купленные в Нью-Йорке. Ты владеешь пятикомнатной квартирой в самом сердце Лос-Анджелеса и пентхаусом в Нью-Йорке. У тебя есть музыкальный центр-стойка "Bang and Olufsen"; стол эпохи Людовика XV, унаследованный от прадеда; книжный шкаф от Жана Пруве с полным собранием плеяды лучших философов Возрождения; новенький телевизор "Sony" с плазменным экраном и шезлонг на балконе; двухкамерный холодильник "General Electric" с автоматически дозатором льда, битком набитый осетровой икрой, гусиной печенкой и трюфелями; картина Пикассо, афиша Жана Кокто, автограф Джонни Деппа в рамке, совместное фото с Дэвидом Линчем; бар, битком набитый элитными бордоскими винами от Оже; ванная комната, оборудованная в стиле Келвина Кляйна. Ты ужинаешь в ресторанах, где платят не меньше сотни евро с человека. Путешествуя, живешь в отелях Хилтон. Ведя столь роскошный образ жизни, ты должен быть счастлив, не так ли? Но ты видишь в зеркале собственное ничтожество: у тебя нет лица - просто полустертый штрих-код, как на поддержанном товаре. Все проходит и все продается. Человек – такой же товар, как и все остальное, и у каждого из нас свой срок годности. Вот почему я решил уйти на пенсию в тридцать три года. Похоже, это идеальный возраст для воскресения. И тебе нужно вырваться, слышишь, освободиться...

Это угрюмое помещение напоминало пропитанный веками не выветриваемым запахом пыли подвал тюрьмы, где средневековые инквизиторы проводили пытки. На стене в избытке на крючках для подвешивания туш, используемые в скотобойнях, висели дутые куклы из секс-шопа с тупым выражением лица порно-актрис, в выставочных залах были расставлены чучела совокупляющихся без разбору друг с другом в каком-то генетическом бешенстве животных с очеловеченными лицами, точно побочных плодов ГМО, венчали торжество безобразия выставленные на всеобщее обозрение экскременты в различной форме и цветовой гамме. Все это безобразие снимал ряд цифровых камер, расставленных по углам и транслирующих картинку на культурные Интернет-ресурсы. Жуткая атмосфера выставочного зала создавала непередаваемое ощущение пребывания в инквизиторской Древнего Китая: длительное нахождение в этом мрачном скрепе капитально сводило с ума! Гнетущая атмосфера этого места заставляла чувствовать себя подавленным и уставшим. Слишком нездоровой была окружающая обстановка — нездоровой и безумной. Если бы не сквозняк из окна, смрад был бы невыносимым. Кейси Джексон едва ли не тошнило, но рвотные спазмы придали ему силы. На улице раздались истошные вопли прохожих, а в здании раздался режущий барабанные перепонки звук сирены и неумолкающий топот сапог да гул голосов на лестнице. Юноша в ужасе попятился от окна, где с мерным треском падающего лезвия гильотины плевался смытыми кадрами порнографического характера проектор. В кармане его прохудевшего затертого пальто затесались мутные катушки ткани. Они отчего-то придавали ему такую же уверенность в себе, как ампула с цианистым калием – герою Сопротивления перед допросом в гестапо. Он уже не пытался назвать предметы, а пытался выразить словами чувства. Однако столь же мало преуспевал в этом, как и его предки сто тысяч лет тому назад. Вот они оба – Рет и Кейси – прямо-таки олицетворяют собой вершину успеха: молодые, загорелые, грозные, в шикарных солнечных очках "Helmut Lang Opticals". По идее, в этот долгожданный момент триумфа им бы следовало вальяжно раздавать интервью ушлым журналистам, но вместо этого они стоят в покинутом всеми здании напротив пестреющей сценами из порно-фильма стены бизнес-центра и с ужасом ожидают неминуемое фиаско.

Внезапно в помещении раздался посторонний шорох, точно внутрь пробралась огромная крыса, и Рет в ужасе отшатнулся от окна, очутившись в два шага у входа.  С обратной стороны двери показалась фигура человека. Раздался возмущенный восклик: "Эй, вы! Что у вас здесь происходит?!". Кейси моргнуть не успел, как Рет резко вырвал из одной конструкции стальной прут и замахнулся им на приближающуюся во тьме фигуру. Кейси, интуитивно подавшись всем телом к выходу, выкрикнул: "Стой!", но Кейн обратил на его слова нуль внимания. Удар металлической арматуры метко пришелся на затылок вошедшего, раскроив череп с пикантным треском толстой арбузной корки и сокрушив вошедшего. Тот повалился на пол бездыханной тушей. Но Рет не унимался и, выбрав момент, изо всей силы ударил лежащего мыском ботинка в живот. Он не просчитался, незнакомый мужчина взвыл и, прижав локти к бокам, медленно повернулся лицом в пол. Не давая ему прийти в себя, художник с размаху пнул его ногой в спину. Тот мучительно скорчился и, судорожно всхлипнув, подозрительно затих, точно испустил дух. Рет вздрогнул, распрямился, и его правая рука, уже безоружная, стала судорожно хвататься за воздух. Он слишком поздно осознал то, что сделал. И вот Кейси и Рет в ненарушимой тишине стояли над распростертым на полу бездыханным телом, точно заправские убийцы из фильма ужасов, - fenita la comedia. От осознания трагичности и чудовищной отвратительности произошедшего Джексона нещадно скрутило в естественном рвотном порыве, но Рет быстро вывел Кейси из-под тошнотворного дождя и грубо вытолкнул за дверь, приказав ждать его. Не долго мешкая, сам мужчина вышел из помещения с обмотанным простыней громоздким угловатым грузом, небрежно перекинутым через плечо. По мягким очертаниям поклажи Кейси понял, что в простынях был замотан труп названного гостя, но, не задавая Рету лишних вопросов, юноша сговорчески метнулся к лифту и невротическим движением нажал копку вызова. Мысли путались, словно бы гребень, который расчесывал их в голове, наткнулся на колтун. Отныне они были повязаны с Кейном кроваво-красной лентой и стали не только друзьями по несчастью, но настоящими сообщниками злодеяния.

Неоновые огни улицы опаляли мерцающих прохожих. Теплый ветерок уносил вдаль клочья адского напряжения. Сакраменто – это гигантская кондитерская: здешние здания похожи на сливочные торты. Клубы заводского дыма, возносящиеся к луне; свет прожекторов, поднимающийся вверх над домами, как пар; белая равнина непроглядной стены, разорванная дырками отскоблившейся штукатурки; блестящая трава и чернеющие в беспорядке кроны хлипких деревьев, сбившиеся в кучу, как мертвые волосы - ночной город жил. Автомагистраль, изуродованная оранжевыми столбиками вокруг ремонтных работ, заставлявших машины двигаться плотными рядами, напоминала питона, в теле которого подрагивала в судорогах проглоченная антилопа. Неоновые рекламы, автомобили, цемент не обманули: этот город состоял из сплошных ухабов. Выйдя из выставочного центра, мужчины трусцой помчались по продолговатой петляющей, как удавка, улице к припаркованному на обочине автомобилю. Им почему-то казалось, что их уже давно преследует полиция, и она вот-вот готова сцапать их с поличным на любом перекрестке. Им нужно было срочно избавиться от тела и залечь на дно. На влажной дороге следы от их шагов были едва видны в жемчужно-абрикосовом свете взошедшей луны, мерцающей сквозь тучи.

- Да помоги же, Кейси! - он взял Кейси за локоть и направился к машине, припаркованной возле железной двери одного из клуба. Вывеска над входом мигала зеленым неоновым светом и гласила: "Вендетта". - Попробуем его втащить в багажник, - прошипел сквозь зубы Рет, одной рукой удерживая тело в равновесии, а второй открывая багажник.

И Кейси, вместо того чтобы самому забраться в автомобиль, обернулся к Рету; стоя в мутной луже, он попытался высвободить Рета из-под неподвижного тела мужчины и затем вытащить его наверх, но не смог. Тело было слишком безвольно и тяжело. К тому же, его все еще мутило от происходящего. Немного повозившись, мужчины в итоге сумели слегка оттащить труп и с грехом пополам уложили его в багажнике автомобиля между цистернами с водой и тряпками для чистки стекл. Разовравшись с тяжелым биологическим грузом, Кейси осевшей походкой добрался до ближайшей дверцы и открыл ее. Затем благодаря своей атлетической силе без особого труда вполз в душный салон автомобиля, изможденно откинувшись на сидение.

- Надо поскорей удирать отсюда, пока не явились фараоны, - без эмоций, как на автомате слезливым голосом сказал он, осознавая всю тяжесть обвинения в их адрес.

Как сказал Хантер Томпсон: "В замкнутом обществе, где виновны все до одного, единственное преступление – это попасться на преступлении. В воровском мире самый тяжкий грех – глупость."

Рет ловко влез за водительское сидение и, повернув ключ зажигания, обратился к Кейси:

- Ты думаешь, мы оплошали, брат? - набирающий мощность рев мотора точно презрительно хмыкал на слова Кейна. - Преодолевать предубеждения, невежество и ненависть можно искренностью. Всякий раз, когда сталкиваешься с враждебным отношением, выпускай облако любви, точно осьминог — чернила…

- Кейн, живо жми на газ, твою мать!.. - прозаичным оглушительным воскликом оборвал триаду Рета юноша, гневно ударив кулаком по бардочку, отчего дверце того резко распахнулось, вывернув наружу внутренности запылившихся журналов, точно вспоротое тело - кишки.

Мужчина рванул рычаг, и автомобиль на предельной скорости понесся в темную даль дороги, на ходу задев колесо какого-то припаркованного грузовика и поцарапав крыло другой машины. Но удрать от полиции и от всех тех, кто начал преследовать машину, было не так-то просто. Уворачиваясь от столкновения, Рет заехал на тротуар - и тотчас раздался крик десятка голосов: пронзительные вопли женщин и возгласы мужчин, хотя он никого не задел и не переехал. Патрульный на перекрестке магистрали, увидев быстро мчавшуюся машину и убедившись, что водитель не намерен остановиться, дал резкий и продолжительный свисток. Полицейский автомобиль на следующем посту пустился в погоню за преступниками, то и дело давая громкие гудки. Однако автомобиль Кейна был гораздо быстроходнее полицейских драндулетов, хотя и гораздо приметнее на дороге, чем большинство машин. Кейн мчался очень быстро, и сирены преследователей вскоре замерли где-то позади. Машина художников маневренно, как на гоночных виражах, проскакивала мимо пешеходов на расстоянии дюйма, с головокружительной скоростью неслась по скользкой дороге, среди бурых полей. Рет, воображая себя опытным шофером, со всей дури жал на газ, точно хотел испытать, с какой скоростью он может вести по такой дороге, играя со смертью в догонялки. А Кейси сидел с застывшим лицом, напряженно вытянувшись, стиснув руки, широко раскрыв глаза и плотно сжав губы. Страх смерти сковал его незримыми оковами, не позволяя спокойно продохнуть. Обычно мало кто думает, что все, кто проезжает мимо на машинах, абсолютно все без исключения, обречены на смерть. Тот старик за рулем своей "Audi Quattro". И та сорокалетняя истеричка, что обогнала их на "Ford Focus". И все обитатели многоэтажек по обочинам. Все они рано или поздно превратятся в кучи гниющих трупов, ведь с тех пор как существует наша планета, на ней прожили свои жизни восемьдесят миллиардов человек. И, по сути, мы, которым дана кратковременная отсрочка, тоже представляем собой будущую свалку отходов. Поэтому стоит ли так цепляться за жизнь, когда исход ее все равно ясен?..

Темные виньетки лесов замелькали справа и слева, холмы вздымались и спадали, как волны. От шума мотора с тротуара поднялась стая голубей и полетела ввысь, отчего ее неровные очертания едва виднелись на фоне небесных просторов. Впереди блеснули огни предместий. За городом через пять миль дорога сворачивала в лощину, а неподалеку, вблизи города, проходила линия железной дороги. Решив срезать путь, Рет решил в неположенно месте пересечь две сплошные и свернуть на повороте в пригород. Как раз в то мгновение, когда он, ведя машину вплотную вдоль сплошной, приближался к углу и готовился свернуть, не уменьшая скорости, Кейси, заметив, что на них в лобовое движется груженная фура, с диким ором выхватил у него руль, поворачивая в сторону обочины дороги. Потеряв управление, автомобиль скатился в кювет и на полном ходу налетел на груду камней, сброшенных у дороги для строительных дорожных работ. Машину резко шатнуло, отбросило в сторону, точно невесомую пушинку, и она, сделав пару оборотов в воздухе, точно натренированная касатка, опрокинулась и рухнула боком на обочину дороги. Раздался пронзительный звон разбитых стекол, и находящихся в салоне мощным порывом швырнуло вперед, точно сногсшибательным шквалом ветра. Дальнейшее осталось загадочным и неясным для Кейси. Придя в себя после удара, он огляделся: машина была смята в гармошку и из-под сдавленного капота густо клубился едкий дым. Превозмогая адскую боль в шейных позвонках, молодой человек повернул голову в сторону водительского сидения, но не нашел Рета в измятом, как попавшая под пресс консервной банка, салоне, точно при сокрушительном столкновении его выбросило на проезжую часть через лобовое стекло. Однако зажатому среди острых металлических обломков Кейси было невдомек думать о своем беспутном спутнике. В замызганных кровавыми брызгами глазах сгущался мрак, и Джексон неумолимо погрузился в гнетущую вакуумную пустоту без параметров...

0


Вы здесь » London. Ярмарка тщеславия » All we need » Верь мне. Мы встретились в странный период моей жизни.


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC